Кроник александр

Содержание

Кроник Александр Львович | jewmil.com

Кроник александр

Родился в 1903 (по документам — в 1901) году в городе Свободном (ныне Вильнюс) в рабочей семье. Окончил шесть классов реального училища. Трудовую деятельность начал, учась в четвёртом классе реального училища — электромонтер на лесопильном заводе.

В Красную Армию вступил добровольцем в годы гражданской войны, приписав себе два года.

Службу начинал в коннице: красноармеец и (на июнь 1922 года) старшина сабельного эскадрона в 38-м кавалерийском полку 7-й Самарской кавалерийской дивизии Белорусского военного округа.

В 1926 году окончил кавалерийское отделение Объединенной военной школы имени ВЦИК (Москва), стал красным командиром и до середины июля 1941 года — в войсках ОГПУ-НКВД СССР. Службу здесь начинал с должности начальника пограничной заставы, охранявшей участок советско-афганской государственной границы.

Потом — командир Ашхабадского отдельного кавалерийского дивизиона войск ОГПУ; в этом качестве — на передовой линии борьбы с басмачеством. За мужество и отвагу, проявленную в боях, был удостоен именного оружия и Почётной грамоты ЦИК Туркменской ССР.

В ходе одной из стычек с басмачами получил тяжелое ранение, но по излечении вернулся в строй.

В 1935 году окончил Высшую пограничную школу НКВД СССР. С 1935 и до конца 1939 года — преподаватель Харьковского военного училища пограничной и внутренней охраны НКВД СССР имени Ф. Э. Дзержинского (с 20 апреля 1937 года — 2-я объединенная пограничная школа имени Ф. Э. Дзержинского). В 1939 году заочно окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе.

В конце 1939 году добился отправки на фронт советско-финской войны и был командиром пограничного полка войск НКВД СССР, который действовал на Петрозаводском направлении. В 1940 — середине июля 1941 лет — заместитель начальника кафедры тактики, войн и военного искусства ордена Ленина Высшей школы войск НКВД СССР.

С 15 июля 1941 года — начальник штаба 252-й стрелковой дивизии, сформированной НКВД СССР для действующей Красной Армии в боях на Северной Двине в составе 29-й армии Западного и Калининского фронтов.

В битве под Москвой — начальник оперативного отдела 29-й армии Калининского фронта. С 15 февраля 1942 года по 14 октября 1943 года — командир 357-й стрелковой дивизии 39-й армии (2-го формирования), а с лета 1943 года — 3-й ударной армии Калининского фронта.

На данном посту особо отличился летом 1942 года на Ржевском направлении: оказавшись в окружении, полковник А. Л.

Кроник в ночь с 8 на 9 июля сформировал из остатков своей дивизии и соседних, разбитых противником соединений и частей, сводный боевой отряд численностью около десяти тысяч человек и, став во главе, успешно вывел его через леса и болота в расположение главных сил Калининского фронта.

Снова отличился в самом начале 1943 года: возглавляемая полковником А. Л. Кроником 357-я стрелковая дивизия 8-го стрелкового Эстонского корпуса (2-го формирования) во взаимодействии с другими соединениями и частями 3-й ударной армии Калининского фронта 17 января 1943 года решительным ударом овладела городом Великие Луки современной Псковской области.

Генерал-майор с 22 февраля 1943 года.

В конце 1943 — августе 1944 года — командир 178-й стрелковой Кулагинской Краснознаменной дивизии, входившей вначале в состав 22-й армии 2-го Прибалтийского фронта, а затем — 97-го стрелкового корпуса 21-й армии (2-го формирования) Ленинградского фронта. Возглавляемые генерал-майором А. Л. Кроником соединения участвовали в освобождении городов Новосокольники (ныне Псковская область) (22 января 1944) и Виипури (20 июня 1944 года) Ленинградской области.

С 28 августа 1944 года и до конца войны — командир 343-й стрелковой Белостоцкой Краснознаменной ордена Кутузова дивизии (2-го формирования), входившей вначале в состав 38-го стрелкового корпуса 49-й армии 2-го Белорусского фронта (2-го формирования), а затем — 81-го стрелкового Кенигсбергского корпуса 50-й армии (2-го формирования) 2-го и 3-го Белорусских фронтов.

22 января 1945 года триста сорок третья стрелковая дивизия генерала А. Л.

Кроника, действуя в составе 81-го стрелкового (впоследствии — Кенигсбергского) корпуса 50-й армии, успешно форсировала реку Нарев и одной из первых вышла к южной границе с Восточной Пруссией.

А через несколько дней с минимальными для себя потерями сломала на своем участке наступления мазурскую линию укреплений гитлеровцев и, войдя в прорыв, с боем овладела восемью пограничными населенными пунктами Польши.

https://www.youtube.com/watch?v=StlGAIOywLY\u0026list=PLgB-HAQe_w2l2JssRGMsu9VgxWYC8-N3l

Совершив в период с 5 по 11 марта 1945 года 130-километровый марш, 343-я стрелковая дивизия в составе всей 50-й армии сосредоточилась у стен Кенигсберга.

Ей предстояло штурмовать столицу Восточной Пруссии со стороны городского предместья Танненвальде (ныне — южная часть поселка Чкаловск Центрального района Калининграда) — по линии современного железнодорожного перегона Чкаловск-Западный — Южный вокзал Калининграда и до западного берега расположенного в самом центре Кенигсберга ставка Обер-Тайхо (ныне — Озеро Верхнее). Однако первый сокрушительный удар по обороне противника подчинённые генерала А. Л. Кроника нанесли уже за два дня до начала общего штурма: в 19.00 4 апреля 1945 года перешли в наступление две стрелковые роты 356-го стрелкового полка. Это была разведка боем. В результате к утру следующего дня удалось захватить Малый форт, расположенный между фортами № 5 и 4, а также прилегающие к нему участки вражеских траншей. Успешно соединения действовало и в ходе самого штурма.

В апреле 1945 г. после взятия Кенигсберга А. Кроник был представлен к званию Героя Советского Союза. Вскоре после представления к званию Героя Советского Союза А.

Кроник получил телеграмму из Генерального штаба от генерал-майора Ивана Александровича Кузовкова со словами: «Следим за Вашим успехом. Все инстанции пройдены… Поздравляем с присвоением звания Героя Советского Союза».

Однако, после прохождения всех инстанций в самом конце фамилия Кроника была вычеркнута по указке генерала армии Ивана Масленникова, очевидцем преступных деяний которого оказался А. Кроник.

178-я Кулагинская стрелковая дивизия, которой командовал А. Кроник, была награждена орденом Красного Знамени.

С 1947 по 1949 год преподавал в Черновицком госуниверситете на кафедре истории. Защитил диссертацию в Институте истории АН Украины, а затем продолжил там работу старшим научным сотрудником.

С 1966 по 1968 год преподавал в Киевском художественном институте. Впоследствии работал в Министерстве высшего образования Украины.

Похоронен на Лукьяновском военном кладбище в Киеве.

Публикации

Кроник написал более 350 научно-исторических и историко-публицистических работ. Также:

Двухтомная монография (пока неизданная): «Полководческое искусство Богдана Хмельницкого».

Награды

Орден Ленина

Четыре ордена Красного Знамени

Орден Кутузова

Орден Отечественной войны

Орден Красной Звезды

Медаль «За отвагу»

и другие награды.

Увековеченье памяти

Мемориальная доска Кронику Александру Львовичу

На Лукьяновском военном кладбище в Киеве Министерство обороны СССР установило памятник.

О Кронике писали Александр Фадеев, Борис Полевой.

Борис Полевой подарил Кронику свою книгу «Сокрушение „Тайфуна“» с автографом: «Дорогому генералу Кронику на добрую память от свидетеля его славных боевых дел, от одного из солдат, прикреплённых к его дивизии. Борис Полевой. 30 июня 1972».

В 2001 году в связи с юбилейной датой 100-летия со дня рождения Александра Кроника совместно Комитетом Международного Украинского Союза участников войны, Национальным Союзом журналистов Украины и Еврейским фондом Украины было направлено ходатайство к городскому голове Киева Александру Омельченко с просьбой об увековечении памяти Александра Кроника посредством установления мемориальной доски на доме по улице Крещатик, 15. Просьба городским головой удовлетворена не была. Однако, по прошествии 10 лет (на 110-летие со дня рождения), 28 декабря 2011 года в Киеве на этом доме (по инициативе журналиста Дмитрия Червинского) наконец открыли мемориальную доску.

К 110-летию в Украине выпустили памятные конверты с портретом Александра Львовича.

Источник: https://www.jewmil.com/biografii/item/377-kronik-aleksandr-lvovich

Александр Кроник: «Долго не осознавал, что я коллекционер» • ARTANDHOUSES

Кроник александр

Один из первых коллекционеров, каталогизировавших свое собрание (издание «Свой круг. Художники-нонконформисты в собрании Александра Кроника» вышло в 2010 году), рассказал ARTANDHOUSES о том, как важно раскинуть коллекционерские «сети», чтобы выловить нужные для собрания произведения, о риске при приобретениях работ ушедших художников и важности деталей в собирательстве.

С момента выхода каталога-резоне вашей коллекции «свой круг» прошло семь лет. насколько увеличилась ваша коллекция за эти годы? появились в ней новые имена?

Коллекция — живой организм, который постоянно развивается. Есть работы, которые пришли в собрание, а есть те, с которыми расстался. И это правильно, я считаю. Любое движение всегда интересно.

В количественном отношении коллекция изменилась незначительно: что-то я подарил, что-то получил в подарок, что-то продал, а что-то купил. И, конечно, были обмены.

На стенах появились два новых для меня художника — Ольга Чернышева и Егор Остров.

То есть даже те вещи, которые были каталогизированы, тоже подверглись ротации?

Да. Многое добавилось, а незначительное количество ушло, буквально единицы. За эти годы может быть около десяти работ.

Когда вы имеете такую обширную коллекцию, наверняка возникают сложности с ее размещением. Где вы храните работы, которые «не входят в экспозицию»? Как часто вы ее меняете?

Всё здесь хранится, дома. Пойдемте, покажу (проводит в комнату, где оборудованы стеллажи и антресоль со шкафом для неоформленной в рамы графики). Остальное, как видите, на стенах и полках.

https://www.youtube.com/watch?v=1jYTmSH6n_w\u0026list=PLgB-HAQe_w2l2JssRGMsu9VgxWYC8-N3l

Развеску картин и расстановку скульптур я иногда меняю, хотя в последние годы редко и незначительно — экспозиция в нашей квартире уже устоялась. Я живу, как видите, в окружении любимых картин и скульптур и вижу их постоянно: в разное время дня, при разном свете и в разном настроении — воспринимаю их осознанно и подсознательно.

С одной стороны, это дает возможность серьезно углубиться в произведение и продвинуться в понимании художника. С другой — иногда твой глаз как бы замыливается, и ты не замечаешь очевидного. Порой случаются совершенно неожиданные вещи.

Однажды вечером, вдруг, ты почему-то берешь какую-то работу, которая много лет висела где-то в углу или в комнате, в которую редко кто-то заходит, и, перевесив ее на новое «видное» место, думаешь: как же так, почему она столько лет была не здесь, вот же ее место!

Когда приобретаешь новую работу, которая очень нравится, ее, конечно, хочется всё время видеть, поэтому иногда она «сдвигает» какую-то картину со стены, и та уходит в запасник. Например, вот новое поступление — «Портрет с цветком» Олега Целкова 1970 года.

Картина сразу идеально вписалась в нишу, как будто созданную для нее. Раньше у меня был только офорт Целкова, который Олег подарил мне в 1997 году, когда мы познакомились во Франции. А мне давно хотелось иметь его раннюю станковую работу.

И два года назад мне удалось ее купить у знакомого коллекционера. Смотрите, как она «разговаривает» в экспозиции с работой «Космическое яйцо» 1965 года Юло Соостера.

Эти два художника были друзьями, и «Портрет с цветком» написан Олегом в год смерти Юло, на его обороте Целков написал «Памяти Юло Соостера, умершего 25 октября 1970 года».

Вы начинали коллекцию с работ современников. Более ранние работы вас никогда не интересовали? Периода авангарда, например?

Интересовали, но не в плане приобретения. Это было малодоступно и потому в коллекционерском смысле мне не интересно. Я не смог бы собрать значительную коллекцию авангардистов. Время собирать такую коллекцию досталось гениальному Георгию Костаки. А в 1980-е годы, да и до сих пор, мне были интересны те, кого называют московскими нонконформистами.

Мое коллекционирование началось случайно, с работ друзей-художников, которые меня окружали, и я долго не признавался сам себе, вернее, не осознавал, что я коллекционер. Просто вот, например, Дима Плавинский подарил мне офорт, а я нашел, где его окантовать, сделать паспарту.

(В 1980-е даже это было сложно — только в ЦДХ и была багетная мастерская!) Потом повесил на стену и живу с ним. О коллекционировании в первые годы собирательства я даже не думал. Помню, впервые услышав от Марии Плавинской, что она считает меня коллекционером, я очень удивился. Но потом осознал этот факт.

В те годы, как, впрочем, и сейчас, что-то мне дарили художники, что-то я покупал, но это происходило спонтанно, без всякого плана, я даже не мог представить себе во что это в результате выльется. И только работа над книгой «Свой круг» помогла мне самому серьезно разобраться во всем собранном материале.

А это не только масло, графика и объекты, это еще фотографии, архив и специальная литература.

В вашем собрании исключительно российские художники именно из-за этого?

Да. И хотя, когда я жил в Израиле, мне нравились какие-то местные художники, я никогда не покупал их работы, не хотел. Даже если что-то очень нравилось, я понимал, что у меня так много работ своих любимых друзей-художников, что я и их-то не могу все развесить в своей квартире. Зачем усложнять и без того непростую задачу?

Нравится вам молодое поколение российских художников?

Да, иногда очень нравится. Из сравнительно молодых недавно я открыл для себя Егора Острова. Он питерский художник, потомственный — в третьем поколении, участвовал в Академии Тимура Новикова.

Сейчас Егор живет в Москве, но он такой человек-затворник, и, к сожалению, его выставки проходят редко.

У меня есть несколько его прекрасных работ, но они не относятся к коллекции нонконформистов — это уже другая история.

Я не был особым поклонником российского регионального творчества, но неожиданно мне очень понравилось триеннале в музее «Гараж» — и отдельные художники, и вся экспозиция в целом, очень живая, интересная и осмысленная. Мне кажется, что это стало событием огромной важности для российских художников.

Что для вас является более ценным — счастье обладания определенной вещью или азарт поиска?

У меня никогда не было какого-то особенного азарта поиска — всё, что было нужно, рано или поздно само ко мне приходило. Вот, например, я много лет искал картину Владимира Пятницкого. Причем, у меня давно было несколько рисунков Пятницкого и гуашь, но хотелось иметь картину маслом. Он художник редкий, не рыночный.

И вдруг на одном из маленьких французских аукционов моя парижская подруга заметила какую-то русскую картину с неизвестной ей подписью, как-то почувствовала, что эта вещь может меня заинтересовать, и позвонила мне.

Оказалось, что это полноценное масло Пятницкого 1960-х годов! Именно такую работу я многие годы искал и не мог найти.

Так это и происходит, когда коллекционер раскидывает свои «сети», но не паучьи, а, скорее, рыбачьи, как в сказке о рыбаке и рыбке, — среди друзей, знакомых, художников, а иногда и совсем случайных людей.

Меня, пожалуй, больше прельщает не азарт поиска, а удовольствие, получаемое от приобретенной работы, от того, как она преображается после реставрации и хорошего обрамления, когда находит свое место в моем доме.

Вообще, я не тот коллекционер, который стремится заполнить какие-то лакуны в коллекции, у меня всё-таки это более спонтанно получается — мое или не мое.

Подделки вам попадались?

Был один такой случай. Накололся после смерти Зверева, когда где-то в конце 1980-х пошел поток подделок.

Но вы же хорошо знали его творчество, дружили с ним

Да, хорошо знал, но вот всё же… Эти работы в 1988 примерно году прибыли из Питера с легендой, что они сделаны Зверевым на даче у друзей.

У меня все-таки возникли сомнения, да и цена тогда уже была значительной, и я обратился за советом к двум художникам, много лет близко дружившим с Анатолием Тимофеевичем. Не буду называть их имен, они очень известные.

Оба, посмотрев работы, без всяких сомнений сказали: «Да, это рука Зверева!» Я их купил.

Потом поток пошел, и когда этих картин стало много, в их совокупности стало очевидно, что это фальшаки. Пришлось более жестко разговаривать с питерскими ребятами, которые якобы по дачам собирали Зверева, и они признались в своём мошенничестве.

Понимаете, и у меня, и у этих двух маститых художников, возникла тогда не столько оптическая, сколько психологическая иллюзия.

Как это выглядело в конце 1980-х? Вот еще вчера Зверев тусовался здесь, рядом, можно было просто пригласить его в гости, поговорить, водки выпить, предложить ему краски и кисти, и он нарисует вам несколько работ. А в 1988-м, вскоре после его смерти, мы ментально были не готовы встретиться с его подделками.

У меня в ту пору еще не было достаточной насмотренности, опыта. В музеях картин этих художников и близко не было, выставки были редки, коллекционеров очень мало. Сегодня я бы сразу увидел, что те «зверевские» работы — просто фальшаки.

В последние годы со мной часто консультируются разные аукционы и коллекционеры. Мне часто делают какие-то предложения, присылают фотографии.

У меня в компьютере теперь есть отдельные папки: «Фальшаки Зверева», «Фальшаки Яковлева»… Накопился опыт, появилась насмотренность. Профессиональных специалистов по творчеству нонконформистов и сейчас мало, а в те годы не было вообще.

Не было, и практически нет до сих пор, компетентной, нормальной экспертизы художников этого круга. За исключением Третьяковки, где есть такой эксперт и специалист.

В каком смысле рассосались? были проданы? подарены?

Было четыре работы маслом на оргалите. Три украли перед моим отъездом в Израиль из снимаемой мной квартиры. А четвертую, еще не зная, что это фальшак, я поменял с моим знакомым.

Когда впоследствии я встретил этого человека и, предложив обратный обмен, рассказал ему правду, он ответил: «Да, ничего страшного, я эту работу уже давно и дорого продал». И, к моему огромному сожалению, получилось, что через меня эта подделка тогда ушла.

Ненавижу подделки! Вот такой урок был на заре моего коллекционирования.

Часто у вас просят работы на выставки?

Когда галерея или музей просят работы, я никогда не отказываю. Жалко иногда, конечно, когда работа уходит из дома, но зато когда возвращается, то она как-то по-новому смотрится и воспринимается. И, конечно, совсем по-новому ты видишь ее в экспозиции выставки, в стенах музея, и это очень интересно.

Каким вы видите будущее своей коллекции?

Не могу знать. Скорее всего, моя коллекция со временем растворится в других собраниях. Но после издания книги «Свой круг», где опубликованы собранные мной работы и архив, я считаю, что основная общественная миссия коллекции, если таковая существует, уже исполнена.

Какой-то совет можете дать начинающим коллекционерам?

Я уже говорил, что сам я коллекционер спонтанный. Я им и не собирался становиться. В свое время я начитался книжек про французских импрессионистов и вдруг осознал, что прямо сейчас рядом со мной живут и работают прекрасные и удивительные художники.

Я стал искать и сразу нашел этих художников, а они помогли мне развить интерес к искусству и вкус. Сложилась коллекция. Очень важным этапом оказалась книга «Свой круг», над которой я работал очень много сам, кропотливо и долго, около пяти лет.

Эта работа помогла мне систематизировать собственное собрание, более осознанно подойти и к собранному материалу, и к более глубокому пониманию давно уже любимых художников, а также сделать некоторые открытия в исследуемой области.

А вообще-то мой архив начинался когда-то со статьи об Анатолии Звереве, вырезанной из «Огонька», и статьи о Вячеславе Сысоеве, вырезанной из «Московских новостей».

Я говорю всё это к тому, что начинающему коллекционеру я посоветовал бы как можно более глубоко вникать в детали, подробности времени и обстоятельств создания собираемых им предметов. И тщательно изучать провенанс.

Есть ли планы на дальнейшее издание книг о вашей коллекции?

Да, я думаю сделать небольшую книгу о графике Оскара Рабина. В книге «Свой круг» работы Рабина подробно прокомментированы мной в каталожном разделе.

Я несколько раз ездил к нему в Париж с фотографиями его рисунков из моего собрания, и он вместе со своей ныне покойной женой Валентиной Кропивницкой рассказывал об этих конкретных работах. Окончательный текст я еще раз с ними сверил.

Когда в 2013 году мы с Ольгой Свибловой готовили выставку Оскара Рабина в МАММ, мы никак не успевали сделать каталог. И теперь мне представляется интересным всё же издать такую книгу.

А кто всё же для вас любимый художник в собрании?

Конечно, всё относительно, и всё меняется со временем, но всё же… Вот человек, который оказал самое большое влияние на меня как на личность, — это Зверев. А любимый художник, наверное, всё-таки Яковлев. И еще Зверев, Плавинский и Краснопевцев. И все остальные…

Источник: http://art-and-houses.ru/2017/05/18/aleksandr-kronik-dolgo-ne-osoznaval-chto-ya-kollektsioner/

Коллекционер Александр Кроник

Кроник александр

– Александр, сегодня слово “коллекционер” в силу разных поветрий, перемен, течения реки времен приобрело отчасти негативный характер. Как Вы полагаете, с чем это связано? И согласны ли Вы с этим?

– Я не заметил, что бы слово «коллекционер» приобрело в последнее время в России новый негативный характер. Если это Ваше наблюдение верно, то, возможно, это связанно с российской нелюбовью к «богатым». А таковыми считаются все коллекционеры без разбора.

И хотя в целом это не так (а зачастую, как раз, наоборот), действительно, в последние 20 лет в России появился новый, при СССР практически не существовавший, тип «инвестиционного» коллекционера искусства, выходца из «новых богатых». Лично я такого коллекционера ценю, уважаю и приветствую.

Но, может, «народные массы чуют в нём контру»?

Кстати, в советское время вся государственная система (и законодатель, и следствие-суд, и пресса, и т д)  работала на очернение образа собирателя и коллекционера. Ещё недавно, помните?

 По-свински неблагодарное неуважение к коллекционерам до сих пор демонстрируется многими российскими государственными учреждениями, связанными с культурой и, в том числе, крупнейшими музеями. Только в последнее время в ГТГ стали указывать на некоторых работах, что это «дар Г.Д. Костаки».

Но до сих пор имя Костаки, великого коллекционера, сохранившего для мировой культуры русский авангард, в целом, старательно замалчивается. Про благодарность великим русским коллекционерам конца позапрошлого – начала прошлого веков, таким, как Щукины, Морозов и т д, и отношение к ним, скажем, со стороны ГМИИ им Пушкина, лучше вообще промолчать.

А кто сегодня вспоминает про И.С. Зильберштейна, основателя отдела Личных коллекций ГМИИ?

Так что – всё закономерно. Коллекционеру в России лучше заведомо не рассчитывать на массовое признание.

– Ваше собрание свободных художников считается одним из лучших. Вам повезло знать художников лично и в связи с этим вопрос: «обаяние» личности мастера оказывало на Вас решающее значение? Когда Вы начали собирать работы  – ставили себе задачу подборки музейных вещей или руководствовались интуицией и собственным вкусом?

– Я начинал собирать, сначала не осознавая, что это собирательство. Первое время я просто вешал на стены подарки моих друзей художников и любовался ими. До сих пор сама дружба с некоторыми из этих художников остаётся для меня явлением более значительным, чем наличие их работ в моей коллекции. Позже, ещё долго, даже покупая картины, я не претендовал на звание коллекционера.

Если «музейными» считать самые лучшие и интересные работы, то такое стремление испытывает любой собиратель, и у меня оно всегда присутствовало. Но не как самоцель. А в оценке произведения я, естественно, руководствовался, по вашему выражению, «интуицией и собственным вкусом». И, добавлю, со временем стал руководствоваться опытом.

Я не знал и не знаю лично ВСЕХ художников, чьи работы входят в моё собрание. Некоторые из них к моменту, когда я начал коллекционировать, уже умерли, а некоторые уехали из СССР, что тогда было почти равнозначно смерти в плане общения. Но с многими из них я дружил и дружу до сих пор.

Так называемое «обаяние личности автора» всегда имело для меня значение как в положительном, так и в отрицательном смыслах. Но, не решающее значение. Так для меня не имеет  решающего значения личность писателя, чью книгу я читаю.

У меня есть работы таких художников, которые мне как личности не очень нравятся, и, наоборот, от некоторых работ моих любимых друзей художников пришлось по разным причинам отказаться.

–  Не кажется ли Вам, что собирательство тяжелый крест: работы обладают большой энергетикой. На поверхности Уайльд и Гоголь (отчасти). Ваше собрание никогда не давило на Вас?

– Про тяжёлый крест в этом смысле я ничего не могу сказать. Действительно, в определённый момент моя коллекция в каком-то смысле стала «давить» на меня. Результатом этого давления и, заодно, результатом всего моего предыдущего коллекционирования стала моя книга «Свой круг».

– Есть ли у Вас собирателя, хранителя и коллекционера принципы: или любая цена, полцарства за  холст?

– Принципы у меня, естественно, есть, но вопрос не понятен.

– В одном интервью Вы говорите, что большое наслаждение получаете от обмена. Вспоминается (по-хорошему) детство, не могли бы Вы подробнее рассказать об этом редком сейчас явлении: обмен.

– Обмен в нашем случае это перемещение предметов коллекционирования от одного владельца к другому. Как уверяет Википедия: «Обмен предполагает наличие меры эквивалентности товаров, что требует соизмерения разных по виду, качеству, форме и назначению вещей».

«Соизмерение» и определение «эквивалентности» –  занятие крайне оценочное и субъективное, тем более, когда речь идет о произведении искусства современного. И поэтому занятие очень интересное.

Обмен между коллекционерами может происходить как с частичным участием денег (частичный бартер), так и без них (бартер).

Вспоминаются обмены с несколькими известными художниками, в которые мы включали работы этих художников с одной, а работы Владимира Яковлева с другой (моей) стороны. Обычно результаты обменов не афишируются, так что поверьте нА слово.

– Кончилось ли искусство сегодня? Вы собираете новых художников.  Какие имена Вы могли бы назвать?

– Я уверен, что «искусство сегодня не кончилось», чтобы не означал этот пафосный набор слов… Я верю, что кто-то где-то (может быть уже сейчас и совсем рядом) создаёт что-то прекрасное, вдохновлённое новыми идеями и смыслами, что-то, способное продвинуть искусство ещё на один шаг. Но где и кто мне пока не известно.

Я не собираю «новых» художников, в основном, потому, что мне вполне хватает «моих» нонконформистов и к ним примкнувших. На других, как правило, не хватает ни времени, ни пространства, ни желания.

Но, конечно, я стараюсь следить за происходящим в мире современного искусства, и некоторые современные художники мне нравятся. Из российских,  Гутов, например, и Пепперштейн. Ещё некоторые вещи Кошлякова и Батынкова.

Александр Пономарёв. И некоторые другие художники.

– Вы реализовались еще как талантливый публицист, литератор: всегда интересно читать беседы с Вами, Ваша книга “Свой круг” – своеобразный шедевр. Нет ли у Вас желания написать новую книгу? Может быть идет работа?

– Спасибо за такую оценку! Пока что литературных планов не имею.

Записал Алексей Шульгин.

Источник: http://www.sofronova-art.com/blog/kollektsioner-aleksandr-kronik

Старик, ты гений

Кроник александр

Ольга Кабанова

У Александра Кроника очень хорошая коллекция русских художников, живших в советское время, официально не признанных, нонконформистов, героев «другого искусства», «второго авангарда».

Лучшее в ней — вещи Анатолия Зверева и Владимира Яковлева. С большинством художников Кроник общался лично, с некоторыми дружил.

Но даже спустя четверть века сохранил к ним безусловный пиетет, считая всех их не меньше, чем гениями.

«СОВЕТСКИЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ УГНЕТАЛ МЕНЯ ЧРЕЗВЫЧАЙНО»
Портрет коллекционера Александра Кроника, как его ни пиши, получается идиллическим.

История его собирательства видится образцово-показательной, если изложить ее коротко, эскизно: дружил с большими художниками, когда они были еще не признаны и бедны, приобретал их работы, документировал их жизнь, постепенно собрал коллекцию несомненной сегодня художественной и материальной ценности, опубликовал ее в большой и красивой книге («Свой круг. Художники-нонконформисты в собрании Александра Кроника», Артхроника № 6, 2010).

Если писать о Кронике-коллекционере основательно, опираясь не только на опубликованный в той же книге мемуар, но и на результаты долгого расспрашивания, то подробный портрет получится совсем безнадежно положительным.

Но уж тут ничего не поделаешь — придраться не к чему. Собирал в основном тех, с кем дружил, и только то, что нравилось.

Определенных целей и задач перед собой не ставил, ни корысти, ни меценатских амбиций не имел, коллекция складывалась естественно, поэтому получилась непретенциозной и ненадуманной, но цельной.

Не оживит портрет и личность портретируемого.

Нет у Александра Кроника экстравыразительных черт, для коллекционера как будто обязательных, никаких причуд и чудачеств, склонности к внешним эффектам или странностей в одежде, выдающих незаурядную натуру ценителя искусства, творческой личности. Профессия у Кроника хоть и «коллекционерская», часто встречающаяся среди собирателей, но антибогемная, требующая разумности и аккуратности — он адвокат.

И квартира у Кроника разумно устроена, расчетливым дизайнером спроектированная, исключающая творческий беспорядок и художественную захламленность. Вот только живопись на стенах этой хорошо организованной квартиры не гладкая.

Дерзкая и амбициозная, не умеренная и не аккуратная, созданная художниками, живущими и пишущими своевольно, по собственным законам, согласно личному пониманию искусства.

«Быстрые» портреты миловидных женских лиц виртуоза Анатолия Зверева, глубокомысленное «Космическое яйцо» Юло Соостера, экзистенциально неприступные цветы Владимира Яковлева, а рядом стоит свинченная из железяк собачка Никиты Гашунина.

Такое искусство Кроник любит: «Когда вернулся из больницы, посмотрел на них и понял, что меня они прямо физически поддерживают. Не хочу на какой-то языческий уровень выходить, но думаю, что живу много лет в энергетической атмосфере этих мощных творческих вещей».

«Пьянство, что меня вообще никогда не пугало, да еще на интеллек­туальной почве. Философствовали»

Однако говорить он предпочитает не о своих вещах (а именно так поступают все кол­лекционеры), а об их авторах.

Героев советского неофициального искусства 1960–1980-х со времен перестройки преподносят публике прежде всего как антисоветчиков, диссидентов, стойких противленцев режиму, но советский художественный андерграунд — это не политический протест, а духовное подполье, уход в себя, личное творчество, в досоветскую культурную традицию, в узкий круг близких духом художников, их друзей и почитателей.

Художникам этого круга жизненно-творческий процесс был важнее результата, самого произведения. И коллекционеры того времени ценили не столько работы художников, сколько общение с ними, другой, противоположный уныло-советскому образ жизни.

Кроник именно такой коллекционер. «Начало моей коллекции материально и конкретно: оно имеет дату, адрес и свою историю. Коллекция началась в сентябре 1984-го с приобретения первого экспоната — моего портрета работы Анатолия Тимофеевича Зверева.

К тому времени мне было 26 лет, я уже четыре года как окончил МГУ и работал адвокатом. Несвободный и бесперспективный (сегодня трудно понять, до какой степени) советский образ жизни угнетал меня чрезвычайно. В ту пору картины я не собирал и ни о каком коллекционировании не помышлял. Несколько прочитанных книг о французских импрессионистах стали отправной точкой.

Я “открыл” для себя, что эти гениальные личности, непризнанные и недооцененные большинством современников художники, имеющие сегодня мировую славу, — все они были просто живыми людьми. Они существовали в современной им среде в окружении других людей: родственников, соседей, знакомых, владельцев галерей и т. д.

И я вдруг понял, что и сейчас рядом со мной живут талантливые мастера, работающие независимо от советских канонов».

«ЭТО ВСЕ ХОРОШО, ДЕТУЛЯ, А ГДЕ НОЖКИ ОТ СТУЛЬЕВ?»
Как только молодой скучающий адвокат решил познакомиться с непризнанными гениями, так чуть ли не на следующий день их и встретил.

Первыми художниками, с которыми познакомился и тут же задружился Кроник, оказались Анатолий Зверев и Дмитрий Плавинский. Зверев сразу нового знакомого и «увековечил», «за пол-литру». А вскоре и на время у него поселился. Они дружили до дня смерти художника.

О Звереве Кроник вспоминает восторженно и нежно: «Неподалеку от моего дома Плавинский увидел пару выброшенных на помойку венских стульев и посоветовал: “Старик, отломай ножки, вынь из круглого обода сиденье, загрунтуй его и покрась обод. Вот тебе и два холста для Зверева. И уже с рамами.

А Зверь с круглой формой всегда отлично работал”. И объяснил, как нужно грунтовать. Когда в следующий раз появился Анатолий Тимофеевич, я показал ему “заготовку”.

— Это все хорошо, детуля, — сказал он. — А где ножки от стульев?— Вон на балконе лежат. А зачем вам?— Ты, старик, их не выбрасывай, я из них шашки напилю (Зверев был известным любителем шашек и очень сильным игроком).— Да ведь есть же шашки!

— Это у тебя пиздификация пластмассовая, а не шашки. А я настоящие сделаю.

Довольный произведенным эффектом, Зверев стал готовить уголь и масляные краски для работы. Он написал “на стульях” прекрасные портреты двух моих собак: спаниеля Маши и русской борзой Улана, а я сфотографировал все стадии возникновения картин: рисунок углем, прорисовка маслом, завершенная работа.

Буквально с первой встречи я воспринимал Анатолия Тимофеевича как гениальную личность. Каждый его жест хотелось зафиксировать и запомнить. Я часто фотографировал его, записывал его выражения и стихи, сберегал листы, на которых он писал, к которым прикасалась его кисть.

Кстати, его кисти по сей день стоят в стаканчике на моем письменном столе».

И сколько ни допытывайся, сколько ни переспрашивай, не мог же вечно пьяный, немытый, бомжеобразный Зверев не раздражать, Кроник не устает повторять, что это был настоящий художник, грандиозная творческая личность и самый мощный человек из всех встреченных им в жизни, а фотографировать его было сущим удовольствием.

«Да, он в доме у меня жил, и я ощущал это как ценность. С ним было очень интересно. Делать-то было нечего, все бесперспективно серо. А тут пьянство, что меня вообще никогда не пугало, да еще на интеллектуальной почве. Философствовали.

Он был старшим, мудрецом и таким беспомощным малышом, за которым надо следить, которого менты каждую минуту ловили».

После таких слов понятно, почему Кроник долго отказывался считать себя коллекционером, хотя вещи собирал. Зверев познакомил его со своими друзьями, с другими художниками, но: «Я не хотел, чтобы они думали, что я дружу с ними из-за их работ». Желание понятное, благородное и не практичное.

«Сейчас, конечно, бывает, придешь на выставку и думаешь, что мог бы, дурак, раньше запросто этого Вейсберга купить, а теперь не купишь. Но когда я начинал, то об этом не думал.

Если человек сразу декларирует свое собирательство, то должен поставить для себя какие-то цели, рамки.

А я вовлекался постепенно, все говорил, что я не коллекционер, а потом посмотрел: как так не коллекционер, если уже столько всего есть».

«Я ВЕДЬ НАПАЛ НА ЛЮДЕЙ ДАЖЕ В СВОЕЙ НЕФОРМАЛЬНОЙ СРЕДЕ НЕФОРМАЛЬНЫХ»Сейчас в коллекции Кроника, судя по каталогу, 743 произведения 41 художника. Среди них не только нонконформисты, есть и современные: Аввакумов, Брайнин, Кирцова, Шутов. Особый случай — скульптор Никита Гашунин, однокашник и друг Кроника, недостаточно (тут легко согласиться) оцененный.

Но основное ядро собрания — «другое искусство» Анатолия Зверева, Михаила Кулакова, Дмитрия Краснопевцева, Владимира Немухина, Владимира Пятницкого, Василия Ситникова, Оскара Рабина, Владимира Яковлева, Владимира Янкилевского. Кроник подчеркивает, что есть и среди советского художественного андерграунда те, с кем у него отношения не сложились.

Но ему очень повезло — сразу столкнулся с первыми, лучшими.

Бесспорно, самая ценная часть его коллекции — 183 работы Яковлева, еще одного встреченного Кроником гения, с которым он сдружился, насколько, конечно, это было возможно делать с обитателем психбольницы. («Я ведь напал на людей даже в своей неформальной среде неформальных.

Яковлев просто блаженный был, никто про него плохого слова не сказал. Художники все кого-то терпеть не могут, как чайники кипят, а Володя даже краем глаза ни на кого лукаво не посмотрел».) Цветы, звери, пейзажи, портреты — все написанное почти слепым самоучкой, внешне безыскусно, но отрадно для глаза и ранит душу.

Кажется, чтобы понять, чем, каким образом так притягивают и волнуют яковлевские картины и рисунки, Кроник несколько лет назад заказал статью о художнике искусствоведу Сергею Кускову, не менее колоритному персонажу, чем его герои, и опубликовал ее в своей книге.

Кроник обстоятельный, сложносочиненный, исследовательский и аналитический этот текст ценит и любит. Хотя так сейчас не пишут, не серьезничают, глубоко не копают.

Разумеется, много в коллекции рисунков Зверева, в том одна совместная работа (однажды Зверев сказал Кронику: «Детуля, я придумал новую систему рисования: ты намазываешь, а я размазываю» — так родился рисунок «Туман»).

Другой предмет коллекционерской гордости Кроника — собрание ранних рисунков Оскара Рабина: его первых вещей, говорит, нигде больше и не увидишь, ни в одном музее.

Расспрашивать Кроника о том, как он все это наколлекционировал, бесполезно. Дарили, покупал, сам много дарил, менялся. Вещи, уверяет, просто сами шли в руки.

В подтверждение приводит рассказ, как друг отдал ему найденные на помойки офортные доски Владимира Янкилевского, которые в конце концов были переданы переехавшему в Париж хозяину.

После чего Кроник с Янкилевским, как можно догадаться, подружились, так что стандартный коллекционерский рассказ о нежданной помоешной находке превращается в типичное крониковское повествование о прекрасном художнике, еще одном замечательном, умнейшем человеке, обогатившем его серую, хотя и обеспеченную, адвокатскую жизнь.

«КОЛЛЕКЦИОНЕР ВМЕСТЕ С ХУДОЖНИКОМ ВЪЕЗЖАЕТ В БУДУЩЕЕ»
Идея описать и опубликовать свое собрание появилась после того, как Кроник несколько раз показал его на публике, устроил три галерейные выставки. Сначала намерение казалось легко осуществимым.

Но описание работ, составление справочного аппарата и, наконец, написание истории создания коллекции заняло гораздо больше времени, чем предполагалось. Кроник не просто заказал книгу-каталог, он долго и дотошно работал над ней сам.

В процессе, как признается, очень продвинулся в знаниях о «другом искусстве», особенно по части систематизации и уточнения фактов.

В результате получилась книга о художниках, «свободно живших в несвободной стране», о том, как у них это получалось и чего им это стоило. Ну и о самой стране, оставшейся только в воспоминаниях. Многое в них видится сегодня невероятным.

Например, рассказ Кроника о том, как ему при эмиграции в Израиль пришлось вывозить картины всеми неправдами, обходя тогдашние до нелепости странные законы.

Кроник, например, вынужден был добавить на картине к подписи «Комар» буквы «о» и «в», чтобы знаменитый эмигрант, работы которого нельзя было вывозить, превратился в незначительного автора.

Правда, с Кроником трудно теперь разговаривать, про что ни спросишь, получаешь автоцитату. Он оправдывается: над воспоминаниями долго работал, формулировал. Вот сколько раз за свою жизнь, трезвым и нет, рассказывал, как Зверев за 18 секунд восхитительно нарисовал сангиной по мокрой бумаге лошадь, а теперь этот рассказ так отточен в мемуарах, что трудно не повториться.

Кроник уверен, что искусство, которое он собирал, — настоящее, ценность его неоспорима и только крепнет со временем. Уходят в прошлое, забываются обстоятельства места и времени появления произведений нонконформистов, но их картины и рисунки, теряя былую актуальность, обретают новые смыслы, продолжают раскрываться.

«Я уже и по абстракции вижу, когда она была написана — в 1950-е или 1970-е, научился чувствовать аромат времени. Но актуальщина — это только один из слоев. Вот вещи Плавинского многослойны, они хороши и сами по себе, и как предмет в интерьере, и они философские, им есть что сказать, в них энергия».

Он утверждает, что не зациклен на мусорной эстетике шестидесятников, готов собирать других художников, но нет мотивации. Среди новых ему мало кто интересен — расчетливы, а потому не слишком отличаются от известных мастеров маркетинга и заигрывания с массами — Церетели и Глазунова.

Но он же говорит, что не видел среди коллекционеров замкнутых, закостенелых людей, они всегда чем-то новым интересуются. «Я вот написал, что коллекционер, собирающий живущих рядом художников, вместе с ними опережает время. Художник благодаря своему таланту улавливает тенденции, предчувствует будущее. Коллекционер этим талантом не обладает, но вместе с художником въезжает в будущее».

Источник: http://artchronika.ru/gorod/%D1%81%D1%82%D0%B0%D1%80%D0%B8%D0%BA-%D1%82%D1%8B-%D0%B3%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B9/

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.